Поселок джалиль поиск знакомых

Джалиль против ИГО | ВКонтакте

Cкачать: Сценарий внеклассного мероприятия "Муса Джалиль" Не было у него здесь ни знакомых, ни друзей. . Книга-поиск. 1 ведущий: Его имя- Джалиль -носит посёлок в Республике Татарстан. 2 ведущий. Именем Мусы Джалиля назван посёлок Джалиль в Республике .. С одной стороны — Абдулла Алиш, с другой — Фуат Булатов. С ними были бельгийцы, знакомые Тиммерманса. Муса и Андре не . Книга-поиск. Адрес: поселок ГЭС, Набережные Челны, район Комсомольский, Республика Татарстан, проспект Мусы Джалиля, 56Б Вознаграждение по программе « Приведи друга» в случае привлечения знакомых на наше производство;.

Давно уже на полях, где проходили жаркие сражения, колосится густая рожь.

Родные и знакомые

Но народ хранит в памяти имена героев минувшей войны. Нашу сегодняшнюю экскурсию мы посвятили человеку, который бесстрашно и гордо шагнул в зарево войны, в грохот канонады, шагнул и не вернулся, оставив на земле яркий след — свои стихи. Родился Муса в многодетной семье шестым ребёнком 15 февраля года в деревне Мустафы Оренбургской области ныне Шарлыкский район.

Родная деревня Мусы расположена на живописном берегу реки Нит. Будущему поэту казалось, что нет на земле более красивого места, чем его родина. Со всех сторон деревню окружал цветущий луг, и журчал в ней родник.

Наверное, поэтому уже в детских стихах у Джалиля звучат любовь к родине и готовность защитить свою Родину. На сцене перед занавесом появляется Муса Муса. В семье я был шестым ребенком. Моя мама, Рахима апа, спокойная, тихая, уравновешенная, обладающая бесконечным терпением и стойкостью женщина.

Сценарий внеклассного мероприятия "Муса Джалиль"

Очень любила читать, да и сама сочиняла небольшие стишки и рассказы. Именно она оказала огромное влияние на формирование внутреннего мира.

И всегда рассказывала мне сказки, которые я пронесу в душе через всю свою жизнь, и буду помнить в фашистских застенках: Эх, бабушкины страшные рассказы! Кто бы сказал, что ему тридцать шесть? Выглядел он на все пятьдесят. Как раздобыть хоть немного бумаги — вот что беспокоило его больше.

Тиммерманс подарил ему несколько листков почтовой бумаги: Несколько обрывков оберточной бумаги принес третий сосед, поляк Ян Котцур, работавший на кухне. Из этой бумаги Муса сшил себе маленький блокнот.

Да, был и страх перед смертью, и неотвязная тоска по воле, по родным, и страстное желание жить. Но первое чувство, которое он ощутил, когда закончилось следствие, — это огромное облегчение. И не только потому, что прекратились допросы и пытки. Те несколько месяцев, когда он по решению подпольного комитета вынужден был делать вид, что сотрудничает с гитлеровцами, были самым тяжелым периодом в его жизни. Приходилось заставлять себя любезно улыбаться и казаться предельно лояльным и с командиром легиона Зиккендорфом, и со всяким эмигрантским отребьем.

Пришлось — этого требовали условия конспирации — стать своим человеком в доме политического спекулянта Шафи Алмаса. Когда Шафи Алмас принимался на чем свет стоит ругать большевиков и Советскую власть, нужно было делать вид, что соглашаешься, хотя руки так и чесались ударить его по красной физиономии. Здесь же, в тюрьме, все стало на свои места.

«Самые оголтелые кричат, что Сарманово – это клещ, который сидит на нашем бюджете!»

С одной стороны — фашистские палачи с камерами пыток, тюрьмами, виселицами. С другой — они, горстка советских людей, заброшенных судьбой в фашистское логово. Не надо больше фальшиво улыбаться, кривить душой Муса знал, что товарищи верят ему, уважают, нуждаются в.

При каждой встрече в коридоре, во время прогулок или на очных ставках у следователя Муса старался взглядом или незаметным кивком подбодрить товарищей, помочь им выдержать.

Порой душа бывает так тверда, Что поразить ее ничто не. Пусть ветер смерти холоднее льда, Он лепестков души не потревожит. Улыбкой гордою опять сияет взгляд, И, суету мирскую забывая, Я вновь хочу, не ведая преград, Писать, писать, писать не уставая. Пускай мои минуты сочтены, Пусть ждет меня палач и вырыта могила, Я ко всему готов. Но мне еще нужны Бумага белая и черные чернила! Маршака Моабитская тетрадь Муса сознавал, что так, как сейчас, он еще никогда не писал.

Пройдя более чем двадцатилетний творческий путь, словно только в тюрьме он понял, наконец, как надо писать.

Многое из того, что было написано до войны, казалось ему теперь слабым, растянутым. Сейчас бы он написал уже. Он спешил, но эта спешка не изнуряла, а, наоборот, придавала новые силы.

Даже мысль о скорой и неизбежной смерти не мешала, а только подхлестывала. Надо было спешить, чтобы оставить обдуманное и накопленное людям, а не унести с собой в могилу. Однообразие несколько нарушилось, когда Мусой овладела идея поговорить с друзьями. Они сидели в соседних камерах. С одной стороны — Абдулла Алиш, с другой — Фуат Булатов.

С ними были бельгийцы, знакомые Тиммерманса. Муса и Андре не раз совещались, как продырявить стенку. Заключенным иногда давали какую-нибудь работу — немцы из всего стремились извлечь выгоду. Муса и Андре тоже попросили работу, надеясь, что им дадут какой-нибудь режущий инструмент. Им поручили выделывать узкие продолговатые пазы на круглых деревянных крышках назначение этих крышек так и осталось для них загадкой.

Выдали и инструменты, в том числе длинную стальную стамеску. Этой стамеской они и принялись ковырять стену. Начали с той, за которой сидел Булатов. Возле стены стояла параша на трех деревянных ножках. Одна из ножек вплотную подходила к стене и закрывала часть. В этом месте они и начали ковырять стамеской. Долбить приходилось осторожно, вечерами, когда в коридоре оставались только дежурные надзиратели.

Выходя на прогулку, они выносили в карманах по горстке щебня и незаметно высыпали на дорожку. Стена была толщиной в полметра, и на то, чтобы просверлить ее, потребовалось немало дней.

Зато сколько радости было, когда они наконец пробили стенку насквозь! С этого дня Муса часами разговаривал с Булатовым, а Андре — со своим другом бельгийцем. Вскоре Муса с Андре начали долбить и другую стенку, за которой сидел Абдулла Алиш. Но довести до конца эту работу им не удалось. Стена была крепкая, сил — мало, и к тому же ковырять приходилось за батареей, чтобы не заметили надзиратели.

Однажды Мусу вызвали к следователю. Вернувшись, он рассказал Андре, что скоро их повезут на суд в Дрезден. Через несколько дней за Мусой пришли стражники, велели забрать личные вещи.

Расставаясь, Муса невесело пошутил: Моабитские тетради — лирический дневник, запечатлевший живую непосредственность переживаний поэта-узника. В них есть и тяжесть неволи, и жгучая тоска по свободе, и боль любящего и страдающего сердца. Война уготовила Джалилю тяжелейшие испытания, выдвинула его на передний край борьбы.

И на этом рубеже поэт не согнулся, не растерялся. Моабитскими тетрадями Джалиль как бы отлил вечный памятник человеку, историей призванному спасти мир от черной свастики. Вынужденный экономить каждый клочок бумаги, поэт записывал в Моабитские тетради только то, что до конца выношено, выстрадано. Отсюда необычайная емкость его стихов, их предельная выразительность. Многие строки звучат афоризмами: Бой отваги требует, джигит, В бой с надеждою идет, кто храбр.

С мужеством свобода что гранит, Кто не знает мужества — тот раб. Если жизнь проходит без следа, В низости, в неволе, что за честь?

Лишь в свободе жизни красота! Лишь в отважном сердце вечность есть! Он поднимался снизу по гулким чугунным ступеням, затем по гофрированному железу открытых галерей, опоясывающих камеры Надзиратели, обутые в мягкие войлочные туфли, ходили не. Так — грубо, нагло, не таясь — могли идти только стражники, сопровождавшие осужденных на казнь. На этот раз не пронесло. Шаги остановились как раз напротив их камеры. Медленно, с раздирающим душу скрежетом раскрылась плохо смазанная дверь Зачитав по списку имена троих татар, они приказали им быстро одеться.

Но заключенные, как пишет Ланфредини, сразу поняли, что их час настал. А заключенные стали прощаться с Ланфредини и друг с другом. В коридоре слышались шаги, возбужденные голоса, покрикивания охранников.